Вот мне часто говорят: «Витуша, ну почему ты вечно говоришь, что ты несчастен? Руки-ноги целы — не инвалид, при деньгах, чего тебе ещё?»

Я в ответ всегда смущенно киваю, дескать, действительно, чего мне ещё. Я и сам себя об этом спрашиваю. И ответа, понятное дело, не нахожу.

Знаете, бывает такая осенняя хандра — ты вроде сыт и при деле, а всё равно куксишься по поводу и без. Так вот. У меня она постоянно. Я называю это — хроническая тоска. Некоторые утверждают, что это лечится душевными беседами с психоаналитиком, происходящими непременно в широкой комнате, и под спокойный стук метронома. Некоторые говорят, что с этим бороться надо антидепрессантами, другие — менее радикальны, предлагают смотреть жизнеутверждающие фильмы и больше гулять по любимым улицам. С недавних пор, я — большой эксперт в вопросах такой борьбы: я испробовал все эти методы, и с высоты, так сказать, опыта могу заверить — туфта, не работает. Так же не работает, как алкоголь, дурь и йога. Но есть и хорошая новость — неразрешимых проблем, как известно, не бывает, а стало быть, и у этой решение имеется. Я нашёл для себя идеальный вариант — я пишу. Пишу обильно и бездарно. Во избежание объяснений с условно близкими, шифруюсь, как могу, и пока очень успешно. К чему я всё это… Я и сам забыл. В этом вся прелесть затянувшихся преамбул — ты планировал о чём-то рассказать, забыл, усмехнулся и позволил тексту самому решать, что из него получится.

Это было в октябре какого-то из тех годов, о которых мы вспоминаем, разве что, в минуты крепкой тоски и с чувством облегчения от того, что они прошли. Четвёртого, что ли, октября мне показалось, что я умер. Для себя я отметил — неплохо, могло быть куда хуже, по крайней мере, мне так говорили. Но на самом деле, я был предательски жив. Просто с перепоя первые четыре секунды после пробуждения действительно кажется, что ненароком перебрал и двинул… Кого там они обычно двигают? А, чёрт с ними. Если двигают — значит движется. Со вчерашнего я помнил только то, что днём я сел в наполированный Сапсан и, ослепительно улыбнувшись очаровательной проводнице Оленьке (разумеется, напев ту самую строчку из нетленки Чижа), тем самым окончательно и бесповоротно расположив её к себе, принялся за дело. Чтобы вы не подумали, что перед вами какой-то совершенно неорганизованный пьяница, скажу — пил я по методе Венички Ерофеева. Не в таких, конечно, объемах, но первую и девятую — строго с бутербродом. А потом — всё. Как я выкатился из поезда — тайна за семью печатями, которая уйдёт в могилу с экипажем Сапсана и встречающими на Ленинградском вокзале. Где-то там, среди них, меня, теоретически, должна была ждать ты. Но я этого никогда не узнаю. Не очень-то, собственно, и хотелось. Вру. Очень. О тебе мне знать хочется всё, хотя я каждый раз не могу запомнить, как ты выглядишь. Помню только, что нос у тебя — курносый, а глаза — бетонно-небесные. Эх, попить бы. Без особой надежды на успех авантюры, я оглянулся в поисках минералки и, к своему удивлению, нашёл её. Из чего сделал вывод, что рано или поздно ты меня всё-таки встретила. Едва ли на вокзале, а вот в каком-нибудь кабаке на Думской вполне могла бы разыскать. Наверное ты меня любишь. Из других соображений лично я бы такую форменную скотину терпеть не стал бы. Либо ты где-то по-крупному согрешила и внезапно решила, что я — тот самый крест, который тебе предстоит нести. Ну, а может у тебя титаническое терпение. Я правда не знаю, но от этого ещё больше тебя люблю. А ты это знаешь и смеёшься. Кстати, где ты?

— Милая, ты спасла меня от гибели!

Ответом мне было шарканье тапочек по старому деревянному полу. Я зажмурился от удовольствия при мысли о такой скорой встрече с тобой и трижды об этом пожалел. Трижды потому, что именно столько оборотов совершила моя голова в момент, когда я закрыл глаза. Из чего я заключил, что я всё ещё мертвецки пьян, но уже приобрёл способность соображать и, что наиболее важно, запоминать, что со мной происходит. Поэтому я широко распахнул глаза и решил больше не

проворачивать подобного рода сальто мортале.

 

Ты подошла к изголовью кровати и мягко опустившись едва коснулась губами моего лба. Потом рассмеялась, махнула рукой и сообщила мне, что я буду жить, возможно даже долго и счастливо, но не факт.

— Твоими стараниями — вымученно улыбнулся я.

— И молитвами твоей матушки — звонко рассмеялась ты.

— Я бы правда обнял тебя, но это выше моих сил, прости. Давай будем считать, что я временно обездвижен, скажем, твоей красотой? Я даже постараюсь запомнить тебя сегодня. Я каждый раз обещаю, да?

Ты энергично кивнула и залихватски мне подмигнув, отошла на несколько шагов и с разбегу юркнула ко мне под одеяло. Честно скажу — к такому я был не готов. Я отчаянно простонал и снова по глупости закрыл глаза. В этот самый момент ты, крепко поцеловав меня в щёку, легла мне на грудь и мирно засопела. Я коснулся губами твоей макушки и, убаюканный твоим сопением, тоже уснул.

Мне снилась наша жизнь. Такая странная и несуразная. Я — алкоголик из Москвы, ты — библиотекарь из Петербурга. Я приезжаю к тебе, а ты никогда не приезжаешь ко мне. Ты волочешь меня, грязного и пьяного, до своей маленькой квартиры и там заботливо укладываешь спать. И каждый раз ты другая. Но ты — это всегда ты. И мне не нужно помнить тебя в деталях. Я и так узнаю.

Когда я открыл глаза в следующий раз тебя уже не было здесь. И отрезвев окончательно, я вспомнил, что тебя не было совсем и давно. Брошенные спьяну под голову ключи неприятно холодили шею. Мне больно сдавило грудь.

Это было четвёртое октября какого-то из тех годов, о которых я предпочёл бы навсегда забыть. И тогда мне показалось, что я умер. И я молился, чтобы это было именно так.

 

 
wtmvpilfhig
Виктор Ветров