– Можно, я испорчу вам фотографию?

Что ж, и действительно, портить – это его конёк. Он испортил мои детские впечатления о первой любви, робкие представления о том, каким должно быть это ни на что не похожее, всеми превозносимое, но мало кем узнанное чувство, которому все знают название, но никто не знает, в чем его смысл.

Но на фото он всегда получался отлично. И, разумеется, знал об этом. Знал, и потому слукавил. Он испортил всё, но злополучная фотография в компьютерной папке осталась самым наглядным воспоминанием о моей первой недолюбви.  Испорченной, несколько развратной, растрепанной, но всё-таки любви. Со звучной приставкой.

В Лаврушинском переулке в тот день к центральному входу Третьяковки тянулась длинная очередь из любителей бесплатных зрелищ и псевдо ценителей изящных искусств. Псевдо – потому, что и мы соседкой по студенческому общежитию в течение получаса терпеливо стояли в очереди исключительно из-за того, что «уже давно надо куда-то сходить» и «жить в Москве и не побывать в Третьяковке – просто дурной тон».

– Ты тургеневская девушка, дорогая — говорила мне М., переминаясь с ноги на ногу, — и наверняка можешь отличить Шишкина от Айвазовского. У вас в городе вообще картинные галереи есть? Нет? Тогда тем более не понимаю, откуда ты такая умная.

Судно посреди шторма (И. К. Айвазовский)

Смеюсь. Шишкина от Айвазовского, бесспорно, отличить очень сложно. Но у меня получалось. У нас в городе есть музей Бунина и Лескова, и Спасское – Лутовиново неподалеку, в конце концов. Но кому это всё интересно?

Два с половиной часа мы с М. терпеливо прошатались по залам, исследуя известные нам (и не очень известные) «произведения русского изобразительного искусства», как заботливо было указано в проспекте. Подруга с удивлением открыла, что Шишкина от Айвазовского отличить действительно проще, чем казалось. А меня возмущал тот факт, что многие из картин ни о чем мне не говорят, а ведь я, смею заметить, неплохо разбираюсь в искусстве, поэтому оценивать других людей привыкла с некоторой долей снобизма – мол «что они могут об этом знать? Наверняка притащились сюда просто потому, что не придумали, как занять сегодняшний вечер. А я? Я столько литературы прочла, художественные курсы закончила! На факультете журналистики учусь. А буду… знаменитым писателем!».

До зала Врубеля добрались уже изрядно побитыми. Битва с гениями своего времени была безнадежно проиграна, поскольку полотен было много, а нас всего двое. Но сражение с собственной узколобостью и усталостью было достойным. С обоюдного согласия заключили, что на сегодня этот зал будет последним.

– Умоляю, М., давай сфотографируемся, – говорю.

«Хрестоматийное» селфи на фоне панно «Принцесса Греза». Обе чувствовали себя глупо. Музей. Люди кругом смотрят неодобрительно. Впечатление: две «инстраграмщицы» забрели сюда по ошибке, и, чтобы день был потерян не зря, решили сфотографироваться в окружении неизвестных им произведений живописи.

— Я знаю, знаю, — внутренне хрипел во мне сгорающий от стыда сноб. – Михаил Врубель – удивительный художник рубежа веков. Гений. Ему всё, всё было подвластно – живопись, графика, скульптура.

В хрестоматии за 10 класс я в первый раз увидела его иллюстрации к лермонтовскому «Демону», и…влюбилась. Впервые влюбилась. И до середины первого курса была влюблена в историю Демона и Тамары. А потом влюбилась в Равика из «Триумфальной арки». Ещё в Болконского, но в этом мне всегда было очень стыдно признаться. В Андрея были влюблены все. А я – не все!

-Можно, я испорчу вам фотографию?

Не люблю случайных прикосновений с незнакомыми людьми. И всегда считала, что любой тактильный контакт должен быть явлением заранее согласованным, добровольным и уж никак не случайным. И прикасаться к кому попало тоже «mauvais ton», если хотите.

– Сделаем общую фотографию, вы не против?

М. явно была «за». Я внутренне протестовала, но, в конце концов, в этом нет ничего такого. Сейчас так принято. Сейчас это в ходу. Случайная фотография с не менее случайным субъектом.

– Он обещал прислать фотографии, — подруга подходит, несколько удивленная, раздосадованная и веселая одновременно. – И почему ты ушла? Оставила меня одну…

Разглядываю «Демона», всматриваюсь пристально, стараясь изобразить увлеченность. Ну да, ушла. Он вполне может связаться с одной из нас. И, желательно, не со мной.

Конец мая наступил очень быстро, стремительно пронеслась зачетная неделя, и всё стёрлось, сгладилось, заштопалось само собой. Я подлатала своего книжного любимца Равика, которому посвятила пять страниц курсовой по Ремарку, в каждой строчке признаваясь ему в любви.

Проворный жизненный механизм целый месяц работал исправно, без перебоев. На прикроватной тумбе стояла открытка, купленная в сувенирной лавке галереи в начале месяца: «Демон сидящий» в космических кустообразных зарослях удрученно, с очевидной тоской смотрит вдаль. И мне всё казалось, что его взгляд подозрительно осуждающе падает на учебник по зарубежной литературе…

– Мы идем гулять! С тем, из Третьяковки, помнишь? – констатирует М., накидывая ветровку и налету впрыгивая в кеды. – Да ты помнишь…Он приехал сюда, и ждет нас внизу.

Нас??

Иду. Надеваю ветровку, лениво завязываю шнурки. «Случайный субъект» уже теряет свой магический ореол случайности, и предстоящая прогулка кажется закономерным развитием какого-то балаганного действия дешевой одноактной пьески. На вопрос, почему я должна присутствовать на незапланированной встрече, М. отвечает, что оставлять соседку в компании двух незнакомых мужчин просто свинство, кроме того, тургеневским девушкам тоже полезно хоть иногда выходить на улицу.

***

Он знал, зачем пришел. Знал, потому что направился к нам с дружелюбным любопытством, изображая хозяина, наконец обнаружившего пропавшую вещичку, незначительную, конечно, но всё-таки его, а значит просто не могущую принадлежать кому-то ещё. Никуда не ведущие беседы о журналистике, студенческом быте, о логике Аристотеля и, конечно, о литературе.

Разговоры о литературе для меня – табу. Не люблю демонстрировать собственную начитанность, и даже не  знаю, стоит ли считать несколько десятков неплохих прочитанных книг поводом для беседы. Обычно люди вокруг меня делятся на две категории: начитаннее меня и наоборот. С первой формат общения тяжёл, но приятен. А главное – полезен. Вторая категория раздражает, утомляет и сразу разочаровывает.

–  Ты читала «Мартина Идена»?

Покусываю губу. Не читала. «Белый клык» и «Алая чума» — мой исчерпывающий ответ. Он советует почитать, и я негодую. Как он смеет мне что-то советовать, жалкий позер и фигляр, нахватавшийся случайных знаний со случайных полуобразовательных сайтов! Конечно, я прочитаю «Мартина Идена», но ему едва ли когда-нибудь будет известно, какую грусть я испытываю от осознания собственной беспомощности перед величественными масштабами мировой художественной литературы! Ведь за такую короткую жизнь невозможно уместить в себе и половины всего написанного! Ведь, если я читаю Пруста, то автоматически жертвую другой книгой и так далее…

Разумеется, об этом он не знал. Но знал кое-что другое, то, в чем он был по-настоящему гениален. То, в чем, я по-прежнему жалкий дилетант.

— Не надо. Не люблю случайных прикосновений с незнакомыми людьми. И всегда считала, что любой тактильный контакт должен быть явлением заранее согласованным, добровольным и уж никак не случайным. И прикасаться к кому попало тоже «mauvais ton», если хочешь.

Он улыбался, снисходительно, победительно даже.

– Я к тебе прикасаюсь, а ты задерживаешь дыхание так, словно собираешься нырнуть.

От досады на саму себя на глаза наворачивается слезная пелена. Наверное, мы не увидимся больше. Он просит телефон. Я диктую и прошу никогда не звонить. Потому что считаю подобное завершение прогулки красивым и безопасным, пусть и несколько нелепым концом. Убеждаю его в том, что дальнейшие встречи бессмысленны, в тайне надеясь, что он позвонит.

М., несколько обиженная повышенным вниманием «случайного субъекта» к моей ничем не примечательной особе, убеждает меня за вечерним, уже почти ночным чаем, быть предельно внимательной и осторожной.

«Он все-таки знает себе цену и таким, как ты тоже знает. Ему же ничего не стоит тебя надуть. Рассказать парочку прибауток об Аристотеле или Христофоре Колумбе, бог ещё знает о чём, и вот ты уже развесила свои наивные, ничего кроме лекций по литературе раньше не слыхавшие ушки».

«Я к тебе прикасаюсь, а ты задерживаешь дыхание так, словно собираешься нырнуть». Если по-честному – натуральная пошлость. Настолько очевидная, что если он не позвонит мне, скажем, дня через три, я наберу ему сама!

Третья встреча – это уже не случайность, и даже не закономерное развитие театрального действия. Это судьба. Он позвонил. Это он, и он позвонил.

Ровно в четыре, на главной алее парка Сокольники, я стою, нервно докуривая сигарету, зная, что это преступный маневр, и ему не понравится, если он узнает. Не любит табачный дым. Не любит курящих женщин. И наверняка услышит запах, если прикоснется ко мне. Нет, не так. Когда прикоснется ко мне.

Первый поцелуй. В голове вертелись тривиальные мыслишки, что-то вроде: «Это твой первый поцелуй. Первый. Неужели поцелуй – это когда так? Сегодня?»

Вокруг сиреневые кусты, до безобразия живописные. Картина Врубеля, не иначе. Чертовски пошло и символично. Кстати, ты любишь Врубеля? И он что-то говорит мне, что-то неповоротливо-красивое, и я ему, конечно, не верю, но это мой первый поцелуй, так что…

***

Он был со мной несколько месяцев всего. По три встречи на каждый. Для него это – случайность, для меня – судьба. Первое «настоящее» прикосновение. Поцелуй. Первый. А потом скомканный спальник в его квартирке в Коломенском. И он, развалившийся на диване, расслабленный, кажется, бесконечно довольный собой.

Улыбается. Я без одежды, совсем как Ева. Это и есть «первый раз». Когда без одежды, и перехватывает дыхание оттого, что так всё. Так всё по-настоящему и, вместе с тем нелепо, так непоправимо и просто.

Несколько дешевых слов, за которые ему ничем не надо было расплачиваться, ведь за всё заплатила я. Несколько таких же вечеров, в которых он – довольный, я – без одежды. Несколько возвращений из Коломенского домой, в студенческую общагу, в вагоне метро, уткнувшись носом в стекло, как в черный телевизионный экран, в котором, кажется, должны были сменять друг друга яркие кадры какого-нибудь веселого фильма. Но вместо этого зияла черная пустота. Фильма про нас не сняли. Если бы сняли, скорее всего, я умерла бы в конце.

– Отпускаю тебя.

Менее паршивый синоним к слову «свободна». Ведь, если говорят «отпускаю», значит, очень хочется удержать, но нет сил. Нет права. Но на самом деле я знала, это было только «свободна». Оправдал себя всего в двух словах. И больше никогда не звонил.

Да, любовь бывает такой. А «недо»  –  это только уточнение, чтобы понимать разницу и не пачкать красивое книжное слово. Ведь в книгах о недолюбви не писали. Может быть, это случайный повод самой написать о ней? Что же, пишу.

 

Все персонажи являются выдуманными, и любое совпадение случайно*

 

Изображения: pinterest.ru 

 

Валерия Пронина