Он сидел в потёртом кресле, скрестив руки на столе, и смотрел на стену. Он не слушал. Лив с нарочитой осторожностью нажимала на клавиши старого фортепьяно и улыбалась каким-то свои мыслям. По стене полз таракан. Лив была немолода, но при этом запредельно красива. От неё всегда пахло свежескошенной травой и мёдом, а волосы всегда были собраны в аккуратный хвост. Но одного только в ней не было. В ней совсем не было Его любви.

«Мы были счастливы. Счастливы как-то по-своему. Так, как, кроме нас, пожалуй, никто не смог бы. Она любила меня — я позволял ей себя любить. Позволял дотрагиваться до моего плеча, когда уходил, позволял обнимать меня при встрече, открывал окно, чтобы позволить его за мной закрыть.»

—Тебе нравится? — спросила она, отпрянув от инструмента и резко повернувшись.

Не отрывая взгляда от таракана, ползущего по стене, он удоволетворительно кивнул.

Она улыбнулась, а после, с присущей ей робостью спросила еще раз:

— Нет, тебе точно нравится?

— Почему здесь таракан?

— Потому что ему необходимо где-то быть. — невозмутимо ответила она.

«Мы поженились, когда нам было по 27. Я не любил её. Но она любила меня. Мы жили хорошо, каждое утро целовали друг друга, улыбались и желали удачного дня. Она делала это искренне, я, к большому даже своему сожалению, — нет. Я делал это потому что знал, что должен делать это. Мы уехали из Фрайбурга, где не были счастливы, в Дрезден, а потом — в Нью-Йорк, где были счастливы. Но я по-прежнему не любил её

В окно упрямо стучали ветки слишком близко растущих деревьев, и шёл дождь. Лив бесшумно подошла к окну и закрыла, распахнутую ветром форточку. В комнате стало невыносимо душно. Он по-прежнему сидел в кресле, скрестив руки на столе.

Лив привыкла к его молчаливости. За всю их совместную жизнь он сказал хорошо, если пару сотен слов. Но ей хватало. Он приветствовал её с утра, желал ей доброй ночи, когда они ложились спать, и говорил, как она хороша в каждом новом платье, которое он дарил.  Она была счастлива.

Лив вернулась к фортепьяно и вновь опустила аккуратные руки на белоснежные клавиши. Таракан сорвался со стены, пропал из виду.

Он отвёл взгляд, выдохнул и притянул к себе лист бумаги, исписанный чуть больше, чем на половину, взял руки дорогой Паркер и написал:

«Бах. Бетховен. Шопен. Бетховен. Бах. Я больше не мог. Дело было не в них, дело было в нас. Понимаешь, нам был необходим таракан. Наш. Но у нас его не было. И не могло быть. Потому что «наш» может быть только, если есть «мы», но «нас» не было. Я больше не мог.

Моему не рождённому сыну.

Метью Шварц.»

circle (1)

Виктория Димитриевна